– Прикидываю, что на завтра, – прогудел Штукеншнайдер. – Барыгу одного надо на место поставить, а то борзеть начал, блин, с кредитом что-то крутит…

Незнакомец тяжело вздохнул, словно сочувствовал Телепузу, и спросил:

– А послезавтра?

– Эт я, блин, не знаю, – Григорий наконец расстегнул ремень и принялся стаскивать джинсы. – Послезавтра еще нескоро…

Уместившись, наконец, Телепуз услышал финальную фразу, которую сосед произнес тихо, но отчетливо:

– Слушай, я тебе попозже перезвоню, ладно? Тут какой-то идиот в соседней кабинке отвечает на все вопросы, которые я тебе задаю…

У забранного оргстеклом вольера, где резвились сине-желтые “символы сионизма”, как однажды окрестил этих носатых птиц неугомонный Ортопед, склонный к обнаружению еврейского влияния везде, куда только ни проникал его пытливый взор, друзья задержались на четверть часа и с интересом прослушали лекцию об ареале обитания этих милых пташек, пристрастиях в пище и методах их отлова.

Глюк даже задал экскурсоводу пару уточняющих вопросов о брачных играх туканов и напоследок осведомился, можно ли сделать тукану-самцу обрезание, ежели его захочет взять к себе на воспитание добропорядочная еврейская семья. Аркашины эскапады заставили милую девушку, недавно пришедшую на работу в зоопарк, покраснеть и быстренько увести экскурсию подальше от не в меру любознательного бугая.

Посетителей в тот день было немного, так что после ухода стайки хихикающих школьников Глюк с Телепузом и двое их потомков остались единственными присутствовавшими в низеньком двухэтажном строении, отведенном под обитание тропических пернатых…

Первый истошный вопль, донесшийся от расположенной в сотне метров анфилады клеток с хищниками, братки прозевали, ибо заспорили о том, можно приручить тукана или нет.

Клюгенштейн утверждал, что можно и всё порывался выбить оргстекло в вольере, дабы на практике показать приятелю миролюбивый норов носатых тварей.